Сразу скажу, ему можно было бы, даже следовало дать народного. Во-первых, — исходя из уровня его мастерства. Во-вторых, — декларируя таким образом наличие у чиновничества, которое такими вещами занимается, признаков хотя бы зачаточной совести Ведь это же надо было — столько тянуть с тем, что не требовало от этих людей ни отчаянной смелости, ни риска, ни доказательств своей правоты.

На самом-то деле Терентьеву на признание своих исполнительских достоинств у этой публики, честно говоря, наплевать. Звания, как и прочие знаки внимания со стороны властей предержащих или даже коллег по цеху, не исключая критического сословия, вещь, в общем-то случайная, никому не нужная и не приносящая в наше время никаких дивидендов — ни моральных, ни материальных. Ну, какая, простите, разница подлинному художнику, замечен ли он очередным занюханным комитетом или жюри, когда первый совершенно очевидно тенденциозен, а второе, или вторые, инфицированы соревновательным вирусом?

 Много ли найдется в среде артистов (в самом широком понимании слова) кристально честных, открытых, далеких от завистливости людей, которые чужие успехи готовы принять как свои собственные; умеют, по выражением психолога Ухтомского, переносить доминанту на лицо другого, и в данном, конкретном случае рукоплескать тому же Терентьеву, независимо ото того, что на его камерные концерты приходит больше зрителей, чем на иные музыкальные бенефисы в филармонии?

 Словом, звания, премии — это все совковые выдумки, на которые не стоит обращать слишком серьезного внимания. Прикиньте только, каково число нынешних премий в любых сферах культуры, искусства, литературы и сравните с тем, что было до нашей коммунистической эры! Однако, коли мы живем там, где живем, и эти знаки отличия все еще существуют, поздравим Сергея Терентьева, музыканта от Бога, отмеченного высокой лаской небес задолго до той минуты, когда какой-то клерк положил на стол очередному министру культуры представление на этого большого пианиста, и пожелаем ему здоровья, новых и новых творческих удач и обязательно — денег, столько денег, чтобы ему больше никогда о жалком и животном думать не приходилось.

Статья, которую я предлагаю вашему вниманию уже публиковалась на «Отражениях». Но очень давно, когда портал только начинался и, надо полагать, тогда ее читали немногие. Просто нового у меня сейчас ничего нет, а поздравить Терентьева хочется. Надеюсь, он меня простит. Написано это с чистым сердцем.

ЭССЕ О ВЫДАЮЩЕМСЯ ПИАНИСТЕ

Это случилось, когда он присел у фоно, чтобы перед выступлением пробежаться пальцами по клавиатуре, а в здании внезапно вырубилось электричество. Инструмент умер. Превратился в кусок дерева, битком набитый нехитрой электроникой, муляж пианино, из которого даже волшебник при всех своих неземных умениях не смог бы извлечь ни звука. Музыкант едва слышно чертыхнулся и обернулся к залу. Впрочем, залом это было трудно назвать. Несколько десятков кое-как выстроенных в ряды стульев, блуждающие в ожидании люди; сумрачное, предвечернее, неверное в дождливый день свечение; враждебное музыке огромное, гулкое пространство музейного зала, где должен был состояться импровизированный концерт. «Сборняк» по поводу болезни общего нашего друга, которому надо было во что бы то ни стало найти денег для операции за рубежом. Пианист поерзал на своем месте; бессильно, не обращаясь ни к кому конкретно, скорее, — ко всем вместе, развел руками; еще немного повозился, пристраиваясь прочнее; потер сухие, казалось, еле слышно пощелкивающие кисти и вдруг начал играть.

Логики тут было немного. Свет, похоже, давать не собирались. Невдалеке сгрудились другие артисты. Оттуда долетал нестройный рокот случайных разговоров. Какие-то смутные фигуры блуждали на периферии зрения. А он играл. Народ стих. Стрекот, который струился из-под рук пианиста, от сотен его мгновенных касаний беззвучной клавиатуры, чьи замыкания с контактами лишенной энергии музыкальной машины рождали лишь костяные щелчки, странным образом постепенно приобретал осмысленные формы. Я не могу сказать, что в воображении невольных слушателей неожиданных экзерсисов зазвучала полноценная музыка. Это было бы преувеличением. И, тем не менее, в нашем присутствии происходило нечто необычное. Старенькое фоно превратилось в несуществующий в реальности инструмент, совершенно сам по себе беспомощный, как молоточки, колокольчики, коробочки и прочая разнородная перкуссия, но тут вдруг обретший право и достоинство звучать самостоятельно, легко и свободно.

Сергей Терентьев, а это был он, известный, талантливейший наш пианист и джазмен, — Терентьев, так и не дождавшись ласки электриков, репетировал с такой глубокой сосредоточенностью, словно это был последний концерт в его жизни. Он склонялся к фоно, откидывался назад, запрокидывал к потолку острый профиль, раскачивался на волнах нотного стана, а кисти его летали по черно-белым костяшкам клавиш, легкие и умные, каждая — извините за рискованное сравнение, — как наделенная самостоятельным мышлением Вещь из «Семейки Аддамсов». Глаза его, полуприкрытые веками, посверкивали озорством. Тонкие губы что-то пришепетывали — может быть, выпевали. Публика затаилась, и стоило ему в последний раз прострекотать вдоль клавиатуры, чтобы затем воздеть руки, мгновенно потерявшие с нею связь, усталые, как бы чуток усохшие, импровизированный зал взорвался аплодисментами. Он же снова пожал плечами — дескать, ничего не поделаешь, это вам не рояль. Встал и, невесомый, худой и маленький в своем темном костюме, вприпрыжку, кузнечиком, ускакал куда-то в сторону. Я сказал бы — в кулису, когда бы здесь была сцена.

Надеюсь, то, что вы прочли, будет воспринято торопливым, так сказать, карандашным эскизом к портрету Терентьева, не претендующим, как и все дальнейшее, на глубокий анализ его исполнительских достоинств. Я не музыкальный критик, и мои претензии так далеко не распространяются. Не могу назвать себя и другом этого человека — мы едва знакомы. Впервые о его судьбе и непростой биографии я узнал от кинооператора Валерия Махнева, который, как я понял, был знаком с Терентьевым достаточно хорошо, чтобы уговорить его, гражданина, мало сказать, сурового, замкнутого и не приспособленного к необязательной светской болтовне, на пространный разговор, что-то вроде интервью, которое должно было стать предисловием к будущему документальному фильму. Снимал Махнев (а, может быть, кто-нибудь другой, просто ему досталась кассета) бытовой камерой, с плохим, средневзвешенным звуком, и потому этот материал не удалось потом употребить ни на что в киношном разрезе путное, но ощущение у меня осталось такое, будто я соприкоснулся с чем-то очень большим, с какой-то безнадежной, отчаянной, кровоточащей правдой, не оставляющей мне иной возможности чувствований, кроме сострадания и единодушия с прежне незнакомым, но уже родным человеком. Помню, тогда захотелось повторить попытку, на другом уровне; попытаться понять, отчего у этого щедро одаренного природой исполнителя так сложно складывается творческая жизнь; почему он, долгое время успешно работавший в Испании, внезапно оказался дома, в достаточно стесненных, я слышал, материальных обстоятельствах, — хотел, однако, не удалось. Не помню почему, но Терентьев надолго исчез из поля зрения.

Возвратился он ко мне в связи с несостоявшимся концертом, с чего мы сегодня начали, и прошлогодним джазовым фестивалем «Master Jam», придуманным Михаилом Фрейдлиным и превосходно осуществленным его командой. Именно на этом уникальном музыкальном марафоне я снова услышал Сергея Терентьева, одного и в публичном диалоге с превосходным ударником Владимиром Тарасовым, и снова был им околдован. Повторю, я не завсегдатай филармонии, где Терентьев не раз выступал с сольными концертами, сам по себе и по инициативе своего старого товарища по jam-session, импровизатора Юрия Кузнецова, и всегда собирал благодарную аудиторию. Играл он, как я понимаю, и в ресторанах, что, на мой взгляд, отнюдь, не унизительно для мастера любого масштаба, особенно, если есть нужда в деньгах, а они не валяются под ногами. То есть, видеть и слушать его я мог и раньше, но, опять-таки, эту возможность не использовал. Зато после фестиваля, пустился во все тяжкие.

Мне повезло. Фирма «Master Jam», которая организовала упомянутый роскошный конкурс и занялась понемногу подготовкой нового, учредила одноименный джазовый клуб, взяла на себя естественным путем функции своеобразной концертной организации и принялась «раскручивать» Терентьева, стараясь в самом выгодном свете представить его как можно более широким слоям публики, не то, чтобы аполитичной, но порядком уставшей от нарастающего политического прессинга и оттого готовой к оптимальному восприятию искусства. Впрочем, кто исследовал, каких энергетических высот может достигнуть патриотизм личности, подпитываемый соприкосновением с неувядаемыми образцами мировой музыкальной культуры?!

Клуб «Master Jam» анонсировал все новые концерты Сергея Терентьева. Мы с друзьями старались их не пропускать. Не знаю, как это было у них, но во мне скоро пустил ростки образ совершенно особенного музыканта, который заслужил титул «маэстро шелковые пальцы», отнюдь, не только манерой обращения с клавиатурой, но всей «моцартианой» своей сценической жизни. Музыкальная субстанция любой степени сложности просто обволакивала его закованную во фрак фигурку, мерцающими облаками заполняла коробку сцены, зрительный зал до самых колосников, и мы, обретая состояние почти физической невесомости, приподнимались над уровнем материальных ощущений, словно покидали свои кресла и откуда-то сверху, где каким-то чудом, пока не смолкла музыка, в своем парении удерживались, очарованно взирали на исполнителя, зафиксированного лучами прожекторов. Белело в электрическом ореоле его лицо. Ослепительными всплесками взлетали над острым крылом рояля руки. Он время от времени искоса, мне кажется, иронично, поглядывал в черноту, где угадывались зрители, будто знал, никуда им от него не деться, как детишкам от гамельнского дудочника, и что-то ворчливо приговаривал, по своему обыкновению, себе под нос, а вот что именно — никому не ведомо…

Каждый концерт Терентьева под девизом клуба «Master Jam» до сих пор характерен тем, что в программе его соседствуют пианистическая классика и джазовая импровизация. И там, и здесь маэстро прекрасен. В скромном по размерам театре еврейского культурного центра («Beit Grand») он почти не отделен от зала, который чуть ли не дышит ему в лицо. И происходящие с ним во время перехода от одной музыкальной стихии к другой метаморфозы связаны не с внешними обстоятельствами (костюмы, декорации, освещенность), а с абсолютной его универсальностью, для которой нет высоких и низких жанров, есть лишь великие произведения для рояля, с авторами которых он достойно и непринужденно вступает в сотворчество. Рахманинова, Шопена, Моцарта Терентьев играет как в умудренной многознанием, высоколобой консерваторской аудитории, правда, пугая ее подчёркнуто личностным восприятием горних стихий. Импровизирует же так, как делал бы это, ну, скажем, в Нью Орлеане, в концерте, посвященном памяти Луи Армстронга, в присутствии консервативно настроенной черной публики, которая за чистоту своей культуры все на свете отдаст. Кто-то сказал мне однажды на выходе из «Beit Grand»: «Все-таки, когда он играет джаз, чувствуется кабак». Да, чувствуется, но насколько, как и почему?

Помнится, размышляя о феномене художественности, Юрий Лотман, известнейший эстетик, культуролог, специалист в области семиотики, пришел, если позволить некоторое упрощение, к выводу, что возникает это качество при столкновении взаимно противоречивых структур. В качестве примера он приводил фигуру Чаплина, его внешность и манеры. В обществе бродяг тот вел себя (разумеется, на экране) как утонченный джентльмен; в свете — намеренно, как бродяга. Верхняя часть его одежды выдавала потуги на аристократизм — котелок, бабочка, аккуратный сюртучок; зато от пояса и ниже он был заправским, как теперь сказали бы, бомжем — несуразные, мятые, подбитые бахромой штаны, расхлябанные башмаки. Но сочетание того и другого, кричащее несоответствие стихий, таинственным образом вызывало столько размышлений о судьбе маленького человека, что чаплиниада приобретала свойство чистейшей художественности. Если спроецировать эти наблюдения на концертную деятельность Сергея Терентьева, мы, при некотором умственном усилии, получаем нечто подобное. Он, музыкант, феноменально владеющий техникой, даже исполняя азбучную классику, позволяет себе озорство интерпретаций, быть может, идущих вразрез с устоявшимся видением предмета. Зато, когда берется за высоко вероятностную во всех своих проявлениях материю джазовой импровизации; позволяя себе любую степень вольностей, вплоть до ресторанных реплик, тем не менее, в целом оказывается куда более чопорным, нежели это принято для бесшабашных «jam-session». И это делает его грандиозным мастером…

Впрочем, тут я уже покушаюсь на чужую территорию. Поэтому умолкаю, позволяя себе добавить одно единственное. Взялся я за перо, потому что решил присоединиться к числу тех, кто недоумевает, отчего у Сергея Терентьева нет никакого звания. Дать ему заслуженного — означает не больше, чем сказать спасибо гению за то, что его избрало небо. Но что мы можем еще?

Валерий БАРАНОВСКИЙ