Человек, не терпящий пустоты, он заполнял не только пространство, в котором находился. Это мог быть школьный класс, в котором говорил детям о том, о чем забывать нельзя. Или площадка у очередной скромной стелы, установленной его трудами на месте, где людей расстреливали или сжигали живьем, у серых камней — единственной на этой земле зримой, материализованной памяти о тех, кто были убиты. Или наш редакционный кабинет…

Он заполнял не только газетные полосы — своими материалами, очерками, каждый раз новыми фактами, цифрами. Он заполнял самую страшную пустоту — лакуны беспамятства. Восстанавливал часть истории, которая была забыта — намеренно, неслучайно. И пустота отступала, и вновь оживали отнятые у нее Имена и Судьбы. Потому что у каждого человека должно быть имя. Потому что в продолжении памяти — продолжение жизни. Потому что он просто не мог иначе — живой, энергичный, неутомимый человек, чья личная история — неотъемлемая часть истории его народа и его города.

Завтра мы будем прощаться с Леонидом Дусманом — во дворе дома на Большой Арнаутской, построенного еще его дедом. Отсюда ушел на войну его отец. Отсюда ушел, чтобы никогда не вернуться, его старший брат — 17-летний юноша (его душа улетела в небо из невыносимого жирного дыма и смрада Пороховых складов, где были сожжены свыше 25-ти тысяч человек). Отсюда начался страшный путь длиною в годы для самого Леонида Дусмана — тогда 11-летнего мальчика и — его Мамы. 

«Романтическая любовь и верность моих родителей друг другу — это гимн чести, достоинства, верности человека человеку. Для меня это была вера, религия, которая меня хранила, — так вспоминал Леонид Моисеевич десятилетия спустя. — Обручальное кольцо с выгравированным именем отцы и датой свадьбы мать носила все время с собой, если не на пальце, то при себе, прошла множество самых тщательных обысков и сохранила. Мама считала, если она потеряет или продаст кольцо, то отец и мы погибнем. Кольцо стало нашим талисманом. Денежный аттестат отца — военврача ІІ ранга был зашит в моей курточке в бортовом прикладе на груди. Я носил на себе смертный приговор: если бы обнаружили, меня и маму расстреляли бы немедленно как семью офицера-еврея. Позднее аттестат оказался единственным документом о моем отце, погибшем при обороне Севастополя. Мамино кольцо не помогло»... 

Тюрьма, гетто на Слободке, потом — станция Одесса-Сортировочная, Березовка, пеший этап до Доманевки — трое суток по морозу, когда выбор был страшен и прост — «или идешь, или умрешь». Потом — лагерь… Я много раз слушала Леонида Моисеевича. Несколько раз перечитывала его воспоминания «Как мы боролись и выживали». Они невелики по объему, но, признаюсь, никогда не могла прочесть их «с первого раза», без передышки, без комка в горле — так спрессовано в них то, о чем и читать-то страшно, и я не знаю, не могу себе представить, как это можно было пережить. Пережить — не растеряв умения любить и верить, и надеяться, и — Жить.

Нередко бывает так, что люди не хотят вспоминать о прошлом, отталкиваются от пережитого ужаса, страданий, грязи и крови. Леонид Дусман не боялся вспоминать. И не давал забывать другим. Не давал забывать об ужасе, страданиях, грязи, крови, об убийцах, подонках, насильниках, о тех, кто сломался и кого сломали. И — о человеческом достоинстве на краю расстрельной ямы, о гордости и духе обреченных, об умении сохранить себя (человека!) в условиях, в которых, казалось бы, ничто человеческое сохранить уже невозможно. «А мэнч дафн зан», — часто повторяла старую еврейскую пословицу его Мама. «Нужно быть человеком», — вот что значат эти слова. 

Он прожил большую жизнь, в которой были работа, семья, друзья, обычные горести и радости хорошего человека, то, что наполняет смыслом, содержанием, нужностью каждый прожитый день. А еще в ней было прошлое — то, которому он не давал умирать — когда добивался в закрытых тогда еще архивах нужных ему бумаг («еврейский вопрос» в советские времена предпочитали не афишировать, куда проще было все забыть либо спрятать под грифом «секретно»); когда составлял перечни фамилий одесситов-евреев, уничтоженных немцами и румынами в годы Великой Отечественной войны (всего в списке Дусмана их — порядка 10 тысяч!); когда устанавливал (в начале 1990-х — вместе с Борисом Гидалевичем, а после — уже сам) памятники на местах массовых казней… 

Свою книгу «Помни! Не повтори!» Леонид Дусман завершил так: «Мы, живые и мертвые, один народ… Кто забудет мертвых, свое прошлое, тому суждено его повторить! Да будут стоять скромные обелиски…» Они стоят, эти обелиски — здесь, на этой земле. А там, за краем этой земли, пусть встретят его те, кого он любил и помнил. Пусть там, на вечных дорогах, он продолжит свой путь — рука об руку с теми, чьи Имена и Судьбы отнял у пустоты. 

Светлая память.

Елена Свенцицкая и весь коллектив ТИА «Вікна-Одеса».